зарезал сон" [17]. Молодец! Резкий, неприятный голос (говорит не м о и читатель): "Вы обещали рассказать нам, Как Выглядел Ваш Брат. Не нужен нам этот Ваш треклятый психоанализ, вся эта тягомотина". А мне нужна. Нужен каждый слог этой "тягомотины". Могу, конечно, не вдаваться так глубоко в анализ, но, повторяю, мне нужен каждый слог этой "тягомотины". И если я молю судьбу, чтобы мне до конца довести это дело, то помочь мне в этом может только "вся эта тягомотина". Думаю, что мне удастся описать, как он выглядел, как держался и вел себя (словом, всю эту петрушку) в любой момент его жизни (кроме того времени, когда он был в Европе) , и создать верный о_б_р_а_з. Нет, это вовсе не оговорка. Портрет будет точный. (Где же, когда же мне придется объяснять читателю - если только буду писать дальше, - какой памятью, каким огромным запасом воспоминаний обладали некоторые члены нашей семьи - Симор, Зуи, я сам. Нельзя до бесконечности откладывать это дело, но не покажется ли такая откровенность в печати чем-то уродливым?) Мне очень помогло бы, если бы какая-нибудь добрая душа прислала мне телеграмму, где было бы уточнено - о каком именно Симоре ему хотелось бы от меня услышать. Если меня попросят просто описать С_и_м_о_р_а, то есть Симора в_о_о_б_щ_е, я мог бы несомненно дать довольно живой портрет, но передо мной Симор появляется одновременно и в восемь, и в восемнадцать, и в двадцать восемь лет, кудрявый - и уже сильно лысеющий, в красных полосатых шортах скаута из летнего лагеря - ив мятой защитной гимнастерке с сержантскими нашивками, и сидит он то в позе "падмасана" [18], то на балконе кино, на Восемьдесят шестой улице. Чувствую, как мне угрожает именно такой стиль оп
