азу стал жаловаться, какой холод. Потом спрашивает: - Куда к черту все пропали? Ни живой души - форменный морг. Я ему и не подумал отвечать. Если он, болван, не понимает, что в субботу вечером все ушли, или спят, или уехали к родным, чего ради мне лезть вон из кожи объяснять ему. Он стал раздеваться. А про Джейн - ни слова. Ни единого словечка. И я молчу. Только смотрю на него. Правда, он меня поблагодарил за куртку. Надел ее на плечики и повесил в шкаф. А когда он развязывал галстук, спросил меня, написал ли я за него это дурацкое сочинение. Я сказал, что вон оно, на его собственной кровати. Он подошел и стал читать, пока расстегивал рубаху. Стоит читает, а сам гладит себя по голой груди с самым идиотским выражением лица. Вечно он гладил себя то по груди, то по животу. Он себя просто обожал. И вдруг говорит: - Что за чертовщина, Холден? Тут про какую-то дурацкую рукавицу! - Ну так что же? - спрашиваю я. Ледяным голосом. - То есть как это - что же? Я же тебе говорил, надо описать комнату или дом, балда! - Ты сказал, нужно какое-нибудь описание. Не все ли равно, что описывать - рукавицу или еще что? - Эх, черт бы тебя подрал! - Он разозлился не на шутку. Просто рассвирепел. - Все ты делаешь через ж... кувырком. - Тут он посмотрел на меня. - Ничего удивительного, что тебя отсюда выкинули, - говорит. - Никогда ты ничего не сделаешь по-человечески. Никогда! Понял? - Ладно, ладно, отдай листок! - говорю. Подошел, выхватил у него этот треклятый листок, взял и разорвал. - Что за черт? - говорит. - Зачем ты разорвал? Я ему даже не ответил. Бросил клочки в корзинку, и все. Потом лег на кровать, и мы оба долго молчали. Он разделся, остался в тру
