ремя озираются, как будто ждут, что сейчас в зал ввалится толпа кинозвезд. Они, наверно, думали, что кинозвезды, когда приезжают в Нью-Йорк, все вечера торчат в "Сиреневом зале", а не в "Эль-Марокко" или в "Сторк-клубе". Еле-еле добился, где они работают в своем Сиэтле. Оказывается, все три работали в одном страховом обществе. Я спросил, нравится ли им их работа, но разве от этих дур можно было чего-нибудь добиться? Я думал, что эти две уродины, Марти и Лаверн, - сестры, но они ужасно обиделись, когда я их спросил. Понятно, что каждая не хотела быть похожей на другую, это законно, но все-таки меня смех разбирал. Я со всеми тремя перетанцевал по очереди. Одна уродина, Лаверн, не так уж плохо танцевала, но вторая, Марти, - убийственно. С ней танцевать все равно что таскать по залу статую Свободы. Надо было что-то придумать, чтоб не так скучно было таскать ее. И я ей сказал, что Гэри Купер, киноартист, идет вон там по залу. - Где, где? - Она страшно заволновалась. - Где он? - Эх, прозевали! Он только что вышел. Почему вы сразу не посмотрели, когда я сказал? Она даже остановилась и стала смотреть через головы, не видно ли его. - Да где же он? - говорит. Она чуть не плакала, вот что я наделал. Мне ужасно стало жалко - зачем я ее надул. Есть люди, которых нельзя обманывать, хоть они того и стоят. А смешнее всего было, когда мы вернулись к столику. Марти сказала, что Гэри Купер был здесь. Те две - Лаверн и Бернис - чуть не покончили с собой, когда услыхали. Расстроились, спрашивают Марти, видела ли она его. А Марти говорит - да, только мельком. Вот дурища! Бар закрывался, и я им заказал по две порции спиртного на брата, а себе две кока-колы. Весь
