уткий, и я вытащил свою охотничью шапку из кармана и надел ее - мне было безразлично, какой у меня вид. Я даже наушники опустил. Эх, знал бы я, кто стащил мои перчатки в Пэнси! У меня здорово мерзли руки. Впрочем, даже если б я знал, я бы все равно ничего не сделал. Я по природе трус. Стараюсь не показывать, но я трус. Например, если бы я узнал в Пэнси, кто украл мои перчатки, я бы, наверно, пошел к этому жулику и сказал: "Ну-ка, отдай мои перчатки!" А жулик, который их стащил, наверно, сказал бы самым невинным голосом: "Какие перчатки?" Тогда я, наверно, открыл бы его шкаф и нашел там где-нибудь свои перчатки. Они, наверно, были бы спрятаны в его поганых галошах. Я бы их вынул и показал этому типу и сказал: "Может быть, это т в о и перчатки?" А этот жулик, наверно, притворился бы этаким невинным младенцем и сказал: "В жизни не видел этих перчаток. Если они твои, бери их, пожалуйста, на черта они мне?" А я, наверно, стоял бы перед ним минут пять. И перчатки держал бы в руках, а сам чувствовал бы - надо ему дать по морде, разбить ему морду, и все. А храбрости у меня не хватило бы. Я бы стоял и делал злое лицо. Может быть, я сказал бы ему что-нибудь ужасно обидное - это вместо того, чтобы разбить ему морду. Но, возможно, что, если б я ему сказал что-нибудь обидное, он бы встал, подошел ко мне и сказал: "Слушай, Колфилд, ты, кажется, назвал меня жуликом?" И вместо того чтобы сказать: "Да, назвал, грязная ты скотина, мерзавец!", я бы, наверно, сказал: "Я знаю только, что эти чертовы перчатки оказались в твоих галошах!" И тут он сразу понял бы, что я его бить не стану, и, наверно, сказал бы: "Слушай, давай начистоту: ты меня обзываешь вором, да?" И я ему, наверно, ответил бы: "Никто никого во
