Простоял я в этой треклятой будке довольно долго. Вцепился в телефон, чтобы не потерять сознание. Чувствовал я себя, по правде сказать, довольно мерзко. Наконец я все-таки выбрался из будки, пошел в мужскую уборную, шатаясь, как идиот, там налил в умывальник холодной воды и опустил голову до самых ушей. А потом и вытирать не стал. Пускай, думаю, с нее каплет к чертям собачьим. Потом подошел к радиатору у окна и сел на него. Он был такой теплый, уютный. Приятно было сидеть, потому что я дрожал, как щенок. Смешная штука, но стоит мне напиться, как меня трясет лихорадка. Делать было нечего, я сидел на радиаторе и считал белые плитки на полу. Я страшно промок. Вода с головы лилась за шиворот, весь галстук промок, весь воротник, но мне было наплевать. Тут вошел этот малый, который аккомпанировал Валенсии, этот женоподобный фертик с завитыми волосами, стал приглаживать свои златые кудри. Мы с ним разговорились, пока он причесывался, хотя он был со мной не особенно приветлив. - Слушайте, вы увидите эту самую Валенсию, когда вернетесь в зал? - спрашиваю. - Это не лишено вероятности! - отвечает. Острит, болван. Везет мне на остроумных болванов. - Слушайте, передайте ей от меня привет. Спросите, передал ей этот подлый метрдотель привет от меня, ладно? - Почему ты не идешь домой, Мак? Сколько тебе, в сущности, лет? - Восемьдесят шесть. Слушайте, передайте ей от меня приветик! Передадите? - Почему не идешь домой, Мак? - Не пойду! Ох, и здорово вы играете на рояле, черт возьми! Я ему нарочно льстил. По правде говоря, играл он на рояле мерзко. - Вам бы выступать по радио, - говорю. - Вы же красавец. Златые кудри и все такое. Вам нужен импре
