ет. А во-вторых, меня тут не будет. Я буду далеко. Я уже буду где-нибудь далеко - наверно, в Колорадо, на этом самом ранчо. - Не болтай глупостей. Ты даже верхом ездить не умеешь. - Как это не умею? Умею! Чего тут уметь? Там тебя за две минуты научат, - говорю. - Не смей трогать пластырь! - Она все время дергала пластырь на руке. - А кто тебя так остриг? - спрашиваю. Я только сейчас заметил, как ее по-дурацки остригли. Просто обкорнали. - Не твое дело! - говорит. Она иногда так обрежет. Свысока, понимаете. - Наверно, ты опять провалился по всем предметам, - говорит она тоже свысока. Мне стало смешно. Разговаривает как какая-нибудь учительница, а сама еще только вчера из пеленок. - Нет, не по всем, - говорю. - По английскому выдержал. - И тут я взял и ущипнул ее за попку. Лежит на боку калачиком, а зад у нее торчит из-под одеяла. Впрочем, у нее сзади почти ничего нет. Я ее не больно ущипнул, но она хотела ударить меня по руке и промахнулась. И вдруг она говорит: - Ах, зачем, зачем ты опять? - Она хотела сказать - зачем я опять вылетел из школы. Но она так это сказала, что мне стало ужасно тоскливо. - О господи, Фиби, хоть ты меня не спрашивай! - говорю. - Все спрашивают, выдержать невозможно. Зачем, зачем... По тысяче причин! В такой гнусной школе я еще никогда не учился. Все напоказ. Все притворство. Или подлость. Такого скопления подлецов я в жизни не встречал. Например, если сидишь треплешься в компании с ребятами и вдруг кто-то стучит, хочет войти - его ни за что не впустят, если он какой-нибудь придурковатый, прыщавый. Перед носом у него закроют двери. Там еще было это треклятое тайное общество - я тоже из трусости в него всту
