ать, пока оркестр опять не вступит. А мне смешно. Но она даже смеяться не позволяет. Словом, протанцевали мы четыре танца, и я выключил радио. Моя Фиби нырнула под одеяло и спросила: - Хорошо я стала танцевать? - Еще как! - говорю. Я сел к ней на кровать. Я здорово задыхался. Наверно, курил слишком много. А она хоть бы чуть запыхалась! - Пощупай мой лоб! - говорит она вдруг. - Зачем? - Ну пощупай! Приложи руку! - Я приложил ладонь, но ничего не почувствовал. - Сильный у меня жар? - говорит. - Нет. А разве у тебя жар? - Да, я его сейчас нагоняю. Потрогай еще раз! Я опять приложил руку и опять ничего не почувствовал, но все-таки сказал: - Как будто начинается. - Не хотелось, чтоб у нее развилось что-то вроде этого самого комплекса неполноценности. Она кивнула. - Я могу нагнать даже на термометре! - На тер-мо-мет-ре? Кто тебе показал? - Алиса Голмборг меня научила. Надо скрестить ноги и думать про что-нибудь очень-очень жаркое. Например, про радиатор. И весь лоб начинает так гореть, что кому-нибудь можно обжечь руку! Я чуть не расхохотался. Нарочно отдернул от нее руку, как будто боялся обжечься. - Спасибо, что предупредила! - говорю. - Нет, я бы тебя не обожгла! Я бы остановилась заранее - тс-с! - И она вдруг привскочила на кровати. Я страшно испугался. - Что такое? - Дверь входная! - говорит она громким шепотом. - Они! Я вскочил, подбежал к столу, выключил лампу. Потом потушил сигарету, сунул окурок в карман. Помахал рукой, чтоб развеять дым, - и зачем я только курил тут, черт бы меня драл! Потом схватил башмаки, забрался в стенной шкаф и закрыл дверцы. Сердце у меня колотилось как про
