м обменялись беглым недружелюбным взглядом, каким в тот недоброй памяти в 1942 год могли обменяться только офицер с простым солдатом. На нем, старшем лейтенанте службы связи, была очень забавная фуражка летчика военно-воздушных сил - с огромным козырьком и тульей, из которой была вынута проволока, что обычно придавало владельцу фуражки какой-то, очевидно заранее задуманный, беззаветно-храбрый вид. Но в данном случае фуражка своей роли никак не выполняла. Она главным образом работала на то, чтобы мой собственный, положенный по форме и несколько великоватый для меня головной убор выглядел как шутовской колпак, впопыхах вытащенный кем-то из мусоропровода. Вид у лейтенанта был болезненный и загнанный. Он ужасно потел - откуда только бралось столько влаги на лбу, на верхней губе, даже на кончике носа, - говорят, в таких случаях и надо принимать солевые таблетки. - Женат на самом кровожадном существе во всем штате! - сказал он миссис Силсберн с мягким смешком, явно рассчитанным на публику. Из автоматического почтения к его чину я тоже чуть было не издал что-то вроде смешка - и этот коротенький, бессмысленный смешок чужака и младшего чина ясно показал бы. что и я на стороне лейтенанта и всех пассажиров такси и вообще я не против, а за. - Нет, я не шучу! - сказала невестина подружка. - На две минутки, братцы, мне бы на две минутки! Ох, я бы собственными своими ручками... - Ладно, ладно, не шуми, не волнуйся! - сказал ее муж, очевидно обладавший неиссякаемым запасом семейного долготерпения. - Не волнуйся - дольше проживешь. Миссис Силсберн снова обернулась назад и одарила невестину подружку почти ангельской улыбкой. - А кто-нибудь видел
