енный любитель музыки ушел от директора в отличнейшем настроении. По дороге домой он вновь и вновь перебрал все блестящие аргументы, которыми он потряс директора школы, и настроение у него становилось все лучше и лучше. Он выпятил грудь. Он зашагал быстрее. Он стал насвистывать веселую песенку. А песня была такая: "Кэ-кэ-кэ-Кэти, // Ах, Кэ-кэ-кэ-Кэти/!" Теперь я прилагаю некий "меморандум" - письмо Симора. Предлагаю его с гордостью и опаской. С гордостью, потому что... Впрочем, умолчу... А с опаской, потому что, потому что вдруг мои коллеги по факультету - по большей части заматерелые старые шутники - вдруг подсмотрят, что я пишу, и я предчувствую, что этот вкладыш раньше или позже кто-нибудь из них опубликует под заголовком: "Старинный, девятнадцатилетней давности рецепт - Совет писателю и брату, выздоравливающему после гепатита, который сбился с пути и дальше идти не в силах". Да, тут от их шуточек не избавиться. (А я, кроме того, чувствую, что для таких дел у меня кишка тонка.) Прежде всего мне сдается, что этот меморандум был самым пространным критическим отзывом Симора по поводу моих Литературных Опытов и, добавлю, его самым длинным письменным обращением ко мне, которое я получил от Симора за всю его жизнь. (Мы очень редко писали друг дружке, даже во время войны.) Написано это письмо карандашом на нескольких листах почтовой бумаги, которую наша мама "увела" из отеля "Бисмарк" в Чикаго, за несколько лет до того. Отзыв этот касался моей самоуверенной попытки - собрать все написанное мной до тех пор. Было это в 1940 году, и мы оба еще жили с родителями в довольно тесной квартирке в одном из восточных кварталов Семидесятой авеню. Мне шел двадцать второй год, и я чувствовал себя наст
