эту руку. Но тут я очутился на полу, а он сидел на мне красный как рак. Понимаете, уперся коленями мне в грудь, а весил он целую тонну. Руки мне зажал, чтоб я его не ударил. Убил бы я его, подлеца. - Ты что, спятил? - повторяет, а морда у него все краснее и краснее, у болвана. - Пусти, дурак! - говорю. Я чуть не ревел, честное слово. - Уйди от меня, сволочь поганая, слышишь? А он не отпускает. Держит мои руки, а я его обзываю сукиным сыном и всякими словами часов десять подряд. Я даже не помню, что ему говорил. Я ему сказал, что он воображает, будто он может путаться с кем ему угодно. Я ему сказал, что ему безразлично, переставляет девчонка шашки или нет, и вообще ему все безразлично, потому что он идиот и кретин. Он ненавидел, когда его обзывали кретином. Все кретины ненавидят, когда их называют кретинами. - Ну-ка замолчи, Холден! - говорит, а рожа у самого глупая, красная. - Замолчи, слышишь! - Ты даже не знаешь, как ее зовут - Джин или Джейн, кретин несчастный! - Замолчи, Холден, тебе говорят, черт подери! - Я его таки вывел из себя. - Замолчи, или я тебе так врежу! - Сними с меня свои вонючие коленки, болван, идиот! - Я тебя отпущу - только замолчи! Замолчишь? Я ему не ответил. Он опять сказал: - Если отпущу, ты замолчишь? - Да. Он слез с меня, и я тоже встал. От его паршивых коленок у меня вся грудь болела. - Все равно ты кретин, слабоумный идиот, сукин сын! - говорю. Тут он совсем взбесился. Тычет мне под нос свой толстый палец, кретин этакий, грозит: - Холден, в последний раз предупреждаю, если ты не заткнешь глотку, я тебе так дам... - А чего мне молчать? - спрашиваю, а сам уже ору на
