условно зеленые. Верно, Чарлз? Чарлз бросил на меня тусклый взгляд, какого заслуживает мой вопрос, и стал, извиваясь, сползать со стула, пока не очутился под столом. Наверху осталась только его голова: запрокинув ее, словно делал "мостик", он лег затылком на сиденье стула. -- Они оранжевые, -- процедил он, обращаясь к потолку. Потом поднял угол скатерти и закрыл им свою красивую не-проницаемую рожицу. -- Иногда он очень выдающийся интеллект, а иногда не очень, -- сказала Эсме. -- Чарлз, а ну-ка сядь! Чарлз не шевельнулся. Казалось, он даже затаил дыхание. -- Он очень скучает по нашему отцу. Отец пал в бою в Северной Африке. Я сказал, что мне очень жаль это слышать. Эсме кивнула. -- Отец его обожал. -- Она задумчиво стала покусывать заусеницу. -- Он очень похож на маму, я хочу сказать -- Чарлз. А я -- вылитый отец. -- Она снова стала покусывать заусеницу. -- Мама была весьма страстная натура. Она была экстраверт. А отец интроверт. Впрочем, подбор был удачный -- если судить поверхностно. Но, говоря вполне откровенно, отцу, конечно, нужна была еще более интеллектуально выдающаяся спутница, чем мама. Он был чрезвычайно одаренный гений. Весь обратившись в слух, я ждал дальнейшей информации, но ее не последовало. Я взглянул вниз, на Чарлза, -- теперь он положил щеку на сиденье стула. Заметив, что я смотрю на него, он закрыл глаза с самым сонным ангельским видом, потом высунул язык -- поразительно длинный -- и издал громкий неприличный звук, который у _м_е_н_я_ на родине послужил бы славной наградой ротозею судье на бейсбольном матче. В кафе просто стены затряслись. -- Прекрати, -- сказала Эсме,
