здоровенный. - Никто никого не собирается обжуливать, - говорит он. - Деньги давайте, шеф! - Не дам! Только я это сказал, как он встал и пошел на меня. Вид у него был такой, будто он ужасно, ужасно устал или ему все надоело. Господи, как я испугался. Помню, я скрестил руки на груди. Господи, как я испугался. Хуже всего то, что я был в одной пижаме. - Давайте деньги, шеф! - Он подошел ко мне вплотную. Он все время повторял одно и то же: - Деньги давайте, шеф! - Форменный кретин. - Не дам. - Шеф, вы меня доведете, придется с вами грубо обойтись. Не хочу вас обижать, а придется, как видно. Вы нам должны пять монет. - Ничего я вам не должен, - говорю. - А если вы меня только тронете, я заору на всю гостиницу. Всех перебужу. Полицию, всех! - Сам говорю, а голос у меня дрожит, как студень. - Давай ори! Ори во всю глотку! Давай! Хочешь, чтоб твои родители узнали, что ты ночь провел с девкой! А еще из хорошей семьи. - Он был хитрый, этот сукин кот. Здорово хитрый. - Оставьте меня в покое! Если бы вы сказали десять, тогда другое дело. А вы определенно сказали... - Отдадите вы нам деньги или нет? - Он прижал меня к самой двери. Прямо навалился на меня своим пакостным волосатым животом. - Оставьте меня! Убирайтесь из моей комнаты! - сказал я. А сам скрестил руки, не двигаюсь. Господи, какое я ничтожество! И вдруг Санни заговорила, а до того она молчала: - Слушай, Морис, взять мне его бумажник? Он вон там, на этом самом... - Вот-вот, бери! - Уже взяла! - говорит Санни. И показывает мне пять долларов. - Видал? Больше не беру, только долг. Я не какая-нибудь воровка. Мы не воры! И вдруг я заплакал. И не хочу, а плачу.
